Камень на распутье

У нас будет не сказка,
так что выбирать особенно не из чего.

«Пойдёшь ты направо — попадёшь на Курский вокзал. Пойдёшь
прямо — попадёшь на Курский вокзал. Так что иди налево, — так, чтобы наверняка
туда попасть».

Некуда идти герою
Венички Ерофеева. Стремится он в Кремль, но — никак. Нет выбора.

Человек и его желания
слишком часто оказываются если не ограничены, то плавно повёрнуты разного рода
обстоятельствами в колею, из которой — никак.

*****

Ясно, что на вопрос: «пущать
или не пущать почтеннейшую публику на площади города Москвы?» — отвечают власти
отнюдь не московские. И что за согласованием этого выхода на площадь нужно идти
не прямо, — вверх по Тверской, к Моссовету, а направо, и ещё раз направо, — на
Старую площадь. Или в Кремль.

Это если идти не от привычной
сегодня Триумфальной, а от Манежной, — в 1990-м речь шла именно об этой
площади, удобной во всех отношениях, включая вид на столь любезную Веничкиному
герою красную кирпичную зубчатую стену.

Эту необходимость
прекрасно понимал и физик Лев Александрович Пономарёв, один из лидеров
Московского объединения избирателей, занимавшийся тогда организацией митингов в
только что возникшем движении «Демократическая Россия».

Проблема была ещё и в
том, что газета с приглашением граждан на митинг на Манежную 4 февраля 1990
года уже была отпечатана сорокатысячным тиражом.

Совет ему дал лирик Юрий
Фёдорович Карякин, к тому времени — народный депутат СССР: «В аппарате у Горбачёва работает такой Володя Лукин, обратись к
нему — он поможет…»

Владимир Петрович Лукин
оказался не только лирик (читайте дневники Давида Самойлова!), но дипломат.
Поняв назревающую коллизию, он устроил Пономерёву встречу с ближайшим помощником
генсека правящей партии и председателя президиума верховного совета, Анатолием
Лукьяновым.

Анатолий Иванович Лукьянов,
тоже лирик (более известный в этом качестве как поэт Осенев), оценил
драматический, трагический даже потенциал запрета митинга 4 февраля на
Манежной, и пресек его в зародыше. То есть пресек возможные волнения, а митинг,
напротив, милостиво повелеть соизволил.

При этом в разговоре с
Пономаревым приятный во всех отношениях Лукьянов напирал на то, что-де «с Ельциным не надо связываться, Ельцин
вас всех предаст»
.

*****

Глядя из нынешнего далека,
физик Пономарев не может не признать за лириком Лукьяновым определенную долю
правоты: придя к власти на демократической волне, окружил себя сначала
аппаратчиками, потом — силовиками, и, наконец, чекистами, которых опосля себя и
оставил.

Но ведь сама возможность
такого будущего была ещё непонятна и казалась невероятной. Не только для
«демократов», но и для Ельцина. Буквально годом ранее он,
низвергнутый из горних высей, из первых секретарей Московского горкома КПСС и
кандидатов в члены Политбюро, в начальники Госстроя, не помышлял о новом
взлёте. И на выборах в союзные депутаты хотел скромно выдвигаться в Раменском
округе…

Товарищам-физикам (и не
только) из КИАНа — Клуба избирателей Академии наук — пришлось ему объяснять,
что жизнь не кончена. Например, химик Андрей Артурович Недоспасов объяснял, что
идти надо в открытую оппозицию, а в депутаты — ото всей Москвы, по
национально-территориальному округу (Господи, кто ещё помнит такие слова?). И
даже согласившись, Ельцин не понимал всю глубину народного недовольства и весь
потенциал народной поддержки. И даже в ночь голосования 21 марта 1989-го не
совсем верил. Где-то есть фотографии из ельцинского штаба той ночи, — видно, с
каким радостным удивлением встречал будущий первый президент России результаты
голосования по городу…

Впрочем, это немного
другая история.

Возвращаясь же к
говорившему о предательстве поэту Осеневу, нельзя не отметить его собственное
последующее знакомство с этой темой в августе 1991-го.

Но тогда, в январе
1990-го, Август 91-го казался невозможной фантастикой.

*****

Митинг 4 февраля
неожиданно был осознан как антифашистский: буквально накануне случился дебош
«Памяти» в Центральном доме литераторов, об этом говорили поздно
вечером во «Взгляде», и о митинге как-то мельком говорили.

И телезрители буквально
в последний момент принимали для себя решение: «Наверное, надо идти. Хотя кто ещё придёт? Тогда тем более мне
идти надо…»

И когда народ собирался
у Центрального дома художника, для каждого, кто пришёл, это было чудо. Потому что
в итоге пришли… Говорят, тысяч триста человек, — вся Манежная, плюс на
Тверской, тогда ещё Горького, стояли…

Никто из пришедших
такого, кажется, не ожидал.

Организаторы тоже не
ждали такого успеха.

И тут же с трибуны тот
же Пономарев сказал, что, мол, следующий митинг мы назначаем на «том же
месте в тот же час» — в другое воскресенье того же февраля на той же
Манежной…

Но и в Кремле, и на
Старой площади тоже не ожидали такого подвоха, и теперь, опомнившись,
категорически отказались согласовывать следующий митинг: «в пределы
Садового кольца вас не пустим!»

И заседал Оргкомитет
следующего митинга, намеченного на 25 февраля. Оргкомитет митинга сам по себе
был митингом — собрались человек сто разного народа.

Несколько участников
Оргкомитета заранее решили для себя, что на данный конкретный момент важнее
провести митинг, а не провести митинг любой ценой.

И, раз власти не дают
провести митинг на Манежной, — то его надлежит проводить на Кольце.

Потому что митинг на
текущий момент важнее, чем уличное противостояние с властями.

Митинг — лишь средство
предвыборной мобилизации, поскольку через месяц, в конце марта 1990-го, должны
были состояться выборы на Съезд народных депутатов России.

Но противники этой
позиции были не менее активны, — во всяком случае, не менее артикулированы.

Другой Лев, — Шемаев,
доверенное лицо Ельцина с 1989-го, — снял ботинки, влез на стол, и стал во весь
свой нетихий голос нести Льва Пономарева по всем имеющимся кочкам.

Лев Александрович
вспоминает, как Лев Сергеевич орал, что-де с этими провокаторами (непечатное
слово), которые ходят на Старую площадь «советоваться», или ещё куда
похуже (непечатное слово), на одном правовом поле находиться невозможно, и что,
короче, надо прорываться в центр: нас-де много, мы-де прорвемся…

Шутки шутками, но
решение: согласиться, не прорываться на Манежную, а проводить шествие и митинг
на Садовом кольце, — было приято большинством в три голоса.

*****

Вот тут-то всё бы и
могло пойти иначе.

«Марш
несогласных» от Садового к Кремлю разогнали бы, нет вопросов.

И дальше всё было бы
куда жёстче — не только с митингами.

И борьба за демократию
была бы труднее.

И сама демократия была
бы тогда иной, более высокой пробы — если бы вообще была!

И не кинулись бы в
лагерь демократов те, для которых, по выражению гафтовского персонажа из
«Гаража», «вовремя предать
— это не предать, это значит предвидеть!»

И победа — если бы
таковая случилась! — была бы более заслуженна.

И не отдали бы ее так
легко — аппаратчикам, силовиками и «людям в штатском».

*****

Лирик, наверное, тотчас
написал бы тут драму.

Но я, будучи лишён
драматического таланта, обращусь к физике.

На самом деле, эти два
сюжета связаны.

Первый — голосование с
победой в пределах статистической погрешности: квадратный корень из пятидесяти
— семь с малым голосов! — вот и считайте…

И второй — ощущение
радостной неожиданности у вышедших на московские улицы, — что 4-го, что 25-го.

25-го февраля 1990 года
тоже ведь шли, думая: «кто придёт
кроме меня да ещё немногих, кучки таких, как я…»
Ведь кампания по
запугиванию желающих прогуляться в воскресный день была нешуточная. И войск нагнали
на Садовое кольцо немеренно. И грузовики с песком стояли во всех переулках и
подворотнях, а за ними — грузовики с солдатами…

Так вот приходили на
площадь, по отдельности, каждый — делая выбор для себя.

И лишь потом
оказывалось, что таких, сделавших свой выбор, — сотни тысяч.

Вот оно, ключевое слово
— выбор!

Эта неразбериха,
неустойчивость и непредсказуемость — не дефект, не помеха, не посторонний шум, а
сигнал, признак (великий признак, как у классика: la vibration de sa mollet
gauche!). Признак приближения точки бифуркации, когда из колеи исторической
заданности и предопределенности мы попадаем в развилку, и наше будущее
становится неопределенным. Мы сами его выбираем, — нет, «выбираем»
неточное слово! — творим своими поступками.

Такое бывает нечасто.

Давайте вспомним это
замечательное время, тот февраль двадцать лет назад.

Так начинались
девяностые.

А какими они стали — так
ведь это определил не кто-нибудь, а мы все и каждый в отдельности.

Своими поступками — и
отказами от поступков.

Своим выбором — и
отказом от выбора.

Источник: polit.ru

Добавить комментарий